Башмаков Игорь Алексеевич
исполнительный директор Центра по эффективному использованию энергии

Башмаков: Я директор Центра по эффективному использованию энергии. Меня попросили сделать вам сообщение относительно энергоэффективности и вопросов, которые параллельно затрагивают и перспективы развития энергетики, газовой энергетики и энергоэффективности в нашей стране.
Если будут какие-то пожелания в сторону от этой темы удалиться, то потом с помощью вопросов вы можете меня направить в русло, которое может интересовать вас больше чем то, о котором я расскажу. Правда, хочу сразу предупредить, что я имею определенную широту кругозора, но не смогу ответить, наверное, на все ваши вопросы. Но постараюсь в силу своих возможностей это сделать.
Когда мы говорим об энергетической политике, а сегодня нас это интересует в достаточной степени, то мы должны, во-первых, говорить о достаточно широком спектре вопросов. Это не только политика, связанная с развитием электроэнергетики, но и политика, связанная с топливным снабжением. То же самое, например, в электроэнергетике. Потому что мы можем построить станции, но нам может не хватать природного газа. Уже такие ситуации сегодня в России возникают. Таким образом мы потенциально могли бы вырабатывать электроэнергию, но при отсутствии топлива мы ее делать не можем.
Мы можем вырабатывать на этом топливе больше или меньше электроэнергии в зависимости от того, какую технологию используем для генерации электроэнергии. Вообще, вопрос о том, на что мы больше тратим топлива, на что больше тратим энергии, сколько и куда тратим, - это вопросы, связанные с топливно-энергетическим балансом нашей страны, его структурой и пропорциями.
Например, мало кто знает, что когда мы обсуждаем проблему дефицита газа, что на производство тепловой энергии в нашей стране на 60% больше тратится газа, чем на выработку электроэнергии. То есть когда мы говорим о проблемах электроэнергетики, мы не должны забывать о проблемах теплоэнергетики. Когда мы говорим о том и о другом, мы не должны забывать о топливоснабжении, о потребителях и так далее. То есть все это тесно связано. Плюс еще целый комплекс экономических вопросов, связанных с характеристиками развития экономики.
Когда мы говорим об энергетической политике, ее можно делать по-разному. Ее можно делать в кулуарах, за перегородками, совершенно отгорожено от общественности. Общественность ни с помощью средств массовой информации, ни без помощи средств массовой информации может быть совершенно не информирована относительно того, в какую сторону эта политика будет развиваться и вообще, какой она должна быть.
Когда мы говорим «прозрачная энергетика», «прозрачная энергетическая политика», то имеем в виду, что это та политика, которая рождается в результате некоторого диалога между теми, кто занимается собственно энергетикой, потребителями, средствами массовой информации и вообще общественностью, которая имеет очень большие интересы, очень заинтересована в тех направлениях, которые энергетика будет приобретать. В направлениях ее развития. Будет это экологически чистая или экологически грязная, будет это энергоемкая или энергоэффективная энергетика, и так далее.
Поэтому когда мы говорим об энергетической политике, мы должны понять, что это некоторый результат общественного согласия и суммарных общественных усилий. Степень общественного согласия в значительной степени достигается с помощью средств массовой информации, которые информируют населения, они формируют некоторое мнение относительно того, куда наша энергетическая политика развивается и идет.
Не вся информация по развитию энергетики сегодня доступна даже специалистам. К сожалению, в нашей стране мы можем сказать о том, что информационное обеспечение энергетической политики у нас достаточно убогое по сравнению со многими другими странами, которые гораздо больше средств, времени и внимания уделяют информационной поддержке этой политики.
В некоторых странах, например в США, раз в 5 лет производится энергетическая перепись промышленности. У нас такого не делается. Раз в 5 лет производится энергетическая перепись сферы услуг: как, какие виды энергии они потребляют, на какие цели, как используют. Это выборочные исследования, они достаточно дорогостоящие, но без них нормально развивать и прогнозировать потребности в энергоресурсах нельзя. То же самое делается, такой же опрос населения и транспортных предприятий. То есть фактически во многих странах они делаются специально. Помимо регулярной статистики делается еще специальное выборочное обследование.
У нас и с регулярной статистикой дело неважно обстоит. Если бы вы взяли толстый справочник «Российская Федерация» - ежегодник в цифрах. Толстый зеленый справочник Роскомстата. Там есть табличка на полстранички, называется «Топливно-энергетический баланс Российской Федерации», из которого совершенно не понятно, на какие цели у нас расходуются энергоресурсы. Есть маленькая табличка в треть странички, называется «Электробаланс Российской Федерации», из которой тоже очень плохо понятно, куда и на какие цели у нас расходуется электроэнергия. То есть даже если бы мы хотели понять, что у нас происходит в энергетике, это очень часто сделать не так просто. 
Поэтому очень важен диалог с энергетическими компаниями. Но этого недостаточно, потому что у нас в процессе реформирования, скажем, электроэнергетики, если раньше можно было отраслевой статистикой пользоваться и была такая отрасль – электроэнергетика, то сейчас, особенно с завершением деятельности РАО «ЕЭС России» в будущем году, у нас формируется огромное количество генерирующих компаний, компаний, которые занимаются распределением, транспортом электроэнергии, сбытовых компаний. И уже представить себе ситуацию с электроснабжением какого-то региона из одних рук совершенно невозможно. Это данные, которые можно только получить из органов статистики, которые обобщают все эти данные из десятков и сотен компаний. То есть вопросы к информационному обеспечению и осознанию того, что происходит в энергетике, - это очень серьезные вопросы.
Здесь, конечно, вопросы, связанные с нагрузкой энергетики на окружающую среду. Потому что сегодня у нас в стране пока вопросы, связанные с изменением глобального климата. Вы знаете, насколько сегодня энергетическая политика в странах Запада заряжена на проблеме изменения климата. То есть там проблема изменения климата – это первый драйвер всей энергетической политики. У нас это пока несколько по боку идет. И вообще, вопросы окружающей среды сегодня в значительной степени определяют и политику энергетическую, и расходы на строительство источников различных. Например, в стоимости единичной мощности угольной станции примерно 40-50% - это расходы на защиту окружающей среды. Если бы их не было, угольные станции стоили бы намного дешевле.
Когда мы говорим о стиле жизни, это тоже очень важно, потому что у нас экономика развивается, и растет потребность в энергетических услугах. Эта потребность формируется и в промышленности, и на транспорте, и в сфере услуг, но и у населения. Сегодня в таких регионах, как, например, Москва, Петербург, главной движущей силой роста спроса на электроэнергию является население. В таких регионах, как, например, Краснодарский край – сфера услуг. Есть у нас регионы, где главной движущей силой сегодня в целом по России является промышленность. 
Вопрос: сколько нам, как населению, например, нужно энергии? Для чего? Какой у нас стиль жизни? Что мы хотим? Мы хотим жить все более и более в крупногабаритных квартирах, отдельных коттеджах, ездить в больших автомобилях и так далее. Для этого стиля жизни нам нужны одни объемы энергии, и это один стиль жизни. Может быть совершенно иной стиль жизни. Например, сегодня японцы, стараясь снизить выбросы парниковых газов в 2 раза к 2050 году, делают концепцию компактного города, где все объекты, которые вам необходимы в процессе вашей обыденной жизни, находятся на дистанции пешей доступности. То есть учебные, рабочие помещения. То есть вам не нужно в течение рабочей недели никуда ездить, а все это находится рядом, компактно. Энергия производится экологически чисто, один из централизованных источников – мини-ТЭЦ строится и так далее, которые преимущественно работают на биомассе или возобновляемых источниках энергии. То есть практически не сжигают топливо. Это совершенно другой обра
з жизни, которому нужны другие энергетические ресурсы, других размеров.
Таким образом, когда мы говорим об энергетической политике, хотим, чтобы мы ее понимали, она для нас была бы более прозрачной, мы должны понимать все эти аспекты. Начиная с некоторых статистических данных и кончая стилем жизни и технологическими особенностями, как мы потребляем энергию, как мы ее производим.
Но мы знаем, что в нашей стране, после того, как динамично стал расти валовой внутренний продукт  на 6-7% в год, последние годы, как только мы выбрали резервы мощностей, которые были построены еще в советские годы, нам стало не хватать и электрической мощности, и стало не хватать газа. Вопрос сегодня стоит так. Сможем ли мы достаточно динамично продолжать развивать нашу экономику при наличии дефицита того и другого?
Дефицит снять – нужно время. Мы все знаем масштабную программу строительства мощностей в электроэнергетике сегодня. Но эта программа на 5 лет. А мощности нужны уже сегодня, завтра, послезавтра. Таким образом, для нас становится очень важным, новым совершенно аспектом и очень важным аспектом - нормальное прогнозирование потребности в энергоресурсах.
На этом графике показана динамика прогнозов электропотребления на 2010 год в зависимости от года составления проекта. Мы видим, что сначала эти прогнозы вслед за снижением электропотребления снизились. В 1995 году – вот где точка была. По мере того, как снижалось электропотребление, у нас и все прогнозные оценки тоже стали снижаться. А потом электропотребление стало немножко расти. Сейчас уже более динамично стало расти. И прогнозные оценки пошли вверх. Это означает, что система прогнозирования, которой мы до последнего времени пользовались, не столько предсказывает будущее, сколько следует за прошлым. То есть это совершенно не то, что нам нужно.
Сегодня задачи качественного прогнозирования спроса на энергию – это задачи, которые требуют очень тщательного подхода и большого внимания. Если мы имеем дефицит мощности, мы тормозим экономический рост. Если мы создали избыточные мощности, мы заморозили огромные капитальные вложения совершенно зря, дохода мы от них не имеем. Это повышенные тарифы, все равно эти затраты лягут на тарифы, и тем самым те, кто вкладывал средства, несут очень большие экономические убытки. Поэтому вопрос прогнозирования на уровне страны, на уровне региона, на уровне муниципального образования становится очень серьезным.
К сожалению, у нас сегодня не хватает кадров, способных качественно делать такие прогнозы. 
В последние годы мы перешли к новой модели экономического роста. Примерно до 2004 года мы развивались в промышленности и в электроэнергетике, в основном, загружая те мощности, которые построили еще в советские годы. А последние два года модель экономического роста – «восстановительная» так называемая модель, она практически уже исчерпана. Мы дальше не можем развиваться только загружая свои старые мощности. Если раньше мы так развивались, то у нас продукция промышленности, например, росла быстрее, чем энергопотребление в промышленности. Или электропотребление в промышленности. Почему? Потому что на любом промышленном предприятии, в зависимости от его специализации, значительная доля расхода электроэнергии идет на так называемые условно постоянные расходы. То есть цех может выпускать больше или меньше продукции, но его все равно нужно освещать, кондиционировать, отапливать, многие механизмы все равно работают. Тот же транспортер все равно работает. Или сборочная линия работает,
 хотя на ней собирают не так много машин, как могли бы собирать потенциально. И по мере того, как растет загрузка этих мощностей, у вас продукция растет, а энерго- и электропотребление растет медленнее.
Если мы возьмем данные по нашей динамике энергоемкости, мы увидим, что с 2000 по 2005 год она снижалась достаточно быстро. Как раз благодаря в значительной степени этому эффекту.
И происходит еще один эффект. Как это ни странно может некоторым  это показаться, у нас цены на электроэнергию снижались относительно стоимости продукции других отраслей. На нижнем графике частично это показано. Особенно сильно это проявлялось в таких отраслях, как нефтегазовая. Цены на продукцию нефте- и газодобычи, нефтепереработки росли так быстро, что для них электроэнергия стала примерно за последние несколько лет вполовину дешевле того, как она была в 1998 году.
Конечно, в этих условиях, когда для них реальные цены электроэнергии и других энергоносителей по отношению к стоимости их продукции стали существенно ниже, у них интереса экономить эти ресурсы особенного не было.
Вот эта модель практически исчерпана. У нас в значительной части отраслей промышленности энергоемкой мощности загружены уже на 90-100%. Дальше мы так развиваться не можем. С 2005 года мы перешли на модель так называемого инвестиционного роста, когда чтобы что-то увеличить, надо сначала дополнительные объекты построить. А их надо обеспечить энергией. Значит, нужно подключиться к электрическим сетям. И здесь у нас возникают проблемы из-за дефицита мощности во многих регионах. И нужно подключиться к газовым сетям. И здесь у нас возникают проблемы из-за дефицита природного газа. Дефицита не абсолютного. Поскольку у нас есть долгосрочные обязательства перед поставщиками Западной Европы, сегодня политически отдается приоритет Западной Европе. Кроме того, «Газпрому» гораздо выгоднее продавать газ туда, чем сюда, потому что там цены выше, чем у нас. Хотя мы знаем, что в ближайшие 3 года это соотношение очень сильно поменяется, а с 2011 года мы перейдем на систему равнодоходности рынк
а газа для внутренних потребителей и для внешних. А тогда вообще возникает вопрос: кому отдавать приоритет? Тогда, теоретически, «Газпром», если брать политическую компоненту, может с большей выгодой продавать газ внутреннему потребителю и наплевать на всех внешних потребителей. Или махнуть рукой в значительной степени по мере того, как внутренние потребители будут забирать этот рынок.
Таким образом, в 2006 году у нас резко выросло потребление электроэнергии. Начали все чесать голову и спрашивать: почему это произошло? Вот произошло в значительной степени из-за того, что мы перешли с одной модели роста на другую. Больше половины прироста потребности электроэнергии вызвало промышленный рост. Во многих регионах это было даже до 2/3 и более. Плюс к тому относительные цены на электроэнергию снизились во многих отраслях промышленности. В связи с этим у нас был ускоренный рост электропотребления.
В этом году, из-за того, что у нас была очень теплая весна и зима, за первый квартал 2007 года мы не допотребили примерно 18 млрд. КВт/ч. Это равно примерно 2% годового потребления электроэнергии. Поэтому, если по итогам этого года электропотребление вырастет на 3% или меньше, то если б мы теплую зиму имитировали, убрали бы этот фактор, то у нас рост составил бы почти 5%. То есть у нас рост электропотребления в целом, и особенно рост электропотребления в промышленности рос не так, как в промышленном производстве, а даже несколько быстрее. Что, на самом деле, кардинально меняет картину по сравнению с тем, как это было в 2000 и 2004 году. Теперь оказывается, что у нас разрыв, когда мы могли развивать экономику динамично, при этом спрос на энергоресурсы, в том числе на электроэнергию, рос не так динамично, вот этот разрыв уже ликвидирован.
Оказывается, что у нас в промышленности за последние 2 года, если убрать климатический эффект, рост электропотребления и рост промышленного производства растут практически одинаково. Это создает большие проблемы, потому что спрос на электроэнергию уже есть, есть большой отложенный спрос на электроэнергию, а мощностей еще нет. То есть это сдерживает экономический рост.
Когда мы говорим о низкой эффективности энергоэффективности нашей экономики, а мы можем говорить сегодня о том, что энергоэффективность российской экономики, как минимум, в 2 раза выше средней энергоемкости мирового валового внутреннего продукта. То есть если взять все страны мира и посчитать энергоемкость их валового внутреннего продукта, и сравнить с нашей, то у нас получится в 2 раза больше. А по сравнению с такими странами как Япония и Франция – это в 3-4 раза выше. То есть у нас очень низкая энергоемкость, несмотря на тот прогресс, который мы с 2000 года в этом отношении достигли, но все же она достаточно низкая.
А риски от низкой энергоэффективности у нас очень большие. Если бы у нас энергоэффективность продолжала динамично повышаться, то этого дефицита природного газа и электроэнергии мы бы не ощущали. Если говорить о природном газе, например, у нас потребление природного газа сегодня внутреннее примерно равно 460 млрд. кубометров. Это с учетом собственных нужд газотранспортной системы на прокачку газа.
Технический потенциал экономии газа. Если бы мы сегодня за ночь все наши энергопотребляющие установки, всю нашу транспортную инфраструктуру, трубопроводы, линии электропередач и так далее, поменяли на самые лучшие мировые энергоэффективные образцы, то мы смогли бы потреблять газа ровно в 2 раза меньше. Это 230 млрд. кубометров. 
Сегодня мы экспортируем 200 млрд. кубометров газа. То есть, это еще один экспорт из Российской Федерации. Оказывается, если заниматься энергоэффективностью, то дефицита ни газа, ни электроэнергии может не наблюдаться.
Но поскольку у нас энергоэффективность низкая, то первое, что мы имеем, это торможение экономического роста. Второе, что мы имеем, это потенциальное снижение экспорта энергоносителей. Вот если бы у нас сегодня продолжался рост примерно такими же темпами, какими мы сегодня развиваемся на перспективу до 2020 года и сохранялась высокая энергоемкость, то на уровне 2020 года объем экспорта природного газа при таких допущениях снизился бы до 70-100 млрд. кубометров. То есть в 2-3 раза они бы снизились. Это реальная серьезная угроза.
Сегодня правительство приняло решение о повышении внутренних цен на газ и глубоко верит в то, что повышение цен на газ приведет к существенному снижению потребления газа. Это совершенно не факт. Западная Европа показывает, что за последние 6-7 лет там очень динамично росли цены на газ, но потребление газа там не снизилось. Оно немножко медленнее стало расти, но растет быстрее, чем потребление других энергоносителей. 
То есть у нас есть большая угроза, и это касается не только газа. Это касается и нефтепродуктов.
Если у нас снижается экспорт энергоносителей, то наша претензия на ключевого геополитического игрока на рынке энергоносителей, она, конечно, существенно подрывается и становится простой декларацией, не подкрепленной ничем.
Энергетическая безопасность самой России во многих регионах и в целом тоже снижается. Потому что потребности в энергии растут, предложения - нет, и таким образом мы не можем обеспечить свой экономический рост энергоресурсами. А это, в принципе, и есть не что иное, как понятие энергетической безопасности. То есть можем ли мы обеспечить свой экономический рост энергоресурсами по приемлемым, доступным ценам для потребителей?
Национальные проекты. Здесь мы уже знаем, нам каждый день по телевизору про эти национальные проекты что-то говорят. Например, «Доступное жилье». Доступное жилье не может быть, если вы не можете этот дом подключить к тепловым сетям, к электрическим сетям. Оно может быть вообще недоступным, если нет технической возможности подключения. А если стоимость подключения очень высокая, как в Москве – доходит до 50 тыс. руб. за киловатт установленной мощности, то это может вам экономически быть не очень доступно. То есть тогда стоимость жилья может существенно увеличиться хотя бы по этой причине.
Российская промышленность. Пока что у нее была такая ситуация, когда цены на электроэнергию росли медленнее, чем цены на продукцию многих отраслей нашей промышленности. Она наслаждалась. Но теперь эта ситуация меняется на противоположную, заложенную на перспективу. И рост цен на газ, рост цен на электроэнергию быстрее, чем рост цен на продукцию многих отраслей российской промышленности. Как только эта ситуация меняется, при высокой энергоемкости конкурентоспособность промышленности, конечно же, падает.
Ускорение инфляции. Мы знаем, что сейчас наше правительство сильно озаботилось ускорением инфляции. Они думают, что с этим делать, спорят, какие причины. Понятно, что если у нас в будущем году цены на газ повысятся на 25%, цены на электроэнергию и тепло повысятся на 13-20%, то у нас быстро остановить инфляцию не получится. Поэтому динамичный рост цен энергоносителей, если он не компенсируется повышением энергоэффективности. Вот энергоэффективность могла бы компенсировать этот рост.
Например, цены на газ выросли на 25%. Допустим, инфляция – 5%. То есть реальные цены на газ растут на 20%. И мы бы повысили эффективность использования газа тоже на 20%. Тем самым все потребители платили бы за газ ровно столько, сколько и в прошлом году. Но этой ситуации у нас не происходит, поэтому инфляция тоже будет ускоряться. Только по этой причине. То есть определенный вклад в рост цен на электроэнергию и тепло на фоне высокой энергоемкости, оно инфляцию ускоряет.
То же самое будет происходить и с ростом нагрузки на семейный бюджет. Сегодня уже рост цен на газ пока не такой динамичный, а в южных районах все больше и больше воруют газ, все меньше и меньше дисциплина платежей за газ. А в будущем году цены на газ повысятся на 25%, а еще через год – на 28%, еще через год – на 28%. И очень мне хочется узнать, какая будет собираемость платежей, особенно в сельской местности, за этот природный газ. Для многих групп населения эти энергоресурсы будут недостаточно доступны.
Растет нагрузка на городские и региональные бюджеты. Про уровень загрязнения окружающей среды – здесь все понятно. Если у нас такая высокая энергоемкость, конечно, у нас все это происходит.
Эти угрозы здесь перечислены. Этих рисков достаточно много. Вы, наверное, успели прочитать. Они действительно очень существенные. К энергоэффективности надо относиться гораздо более внимательно.
У нас сегодня вопросы, связанные с низкой энергоэффективностью, сказываются на технической доступности. Мы говорили о том, что у нас нет возможности подключаться, нет возможности у многих потенциальных потребителей увеличивать объемы поставки газа, не хватает мощностей электроэнергетических для подключения. Таким образом, очень часто мы имеем проблемы, связанные с тем, что у нас экономический рост сдерживается из-за того, что некуда подключиться.
В это же время у соседних потребителей мощности используются совершенно не рационально. Вот два конкретных примера.
Я - энергоснабжающая компания или правительство Москвы. А вы -   покупатели. Вы приходите в магазин купить энергоэффективную лампочку. У нас в магазине «Икеа» энергоэффективная лампа 11 Вт стоит 67 руб. 3 лампы – за 200 руб. Одна лампа стоит 67 руб. Допустим, я - мэр Лужков, говорю: «Я хочу, чтобы вы решили проблему дефицита мощности в Москве». Поэтому я даю вам 27 руб. за каждую купленную вами энергоэффективную лампу. А 40 руб. вы платите сами. Таким образом, я больше, чем за 1 долл. покупаю у вас киловатт неэффективной мощности.
Эта 11-ватная лампа дает такой же светопоток, как 60-ватная лампа. Вы экономите на одной лампе 49 ватт. 20 ламп – у вас киловатт. Таким образом, затратив примерно 20-30 долл., я покупаю у неэффективного потребителя. Мы в пике. Как вечером мы выйдем отсюда, мы увидим самый пик – максимум. У нас у всех многорожковые люстры, в которых горят лампы накаливания. Это самый пик. Если бы мы эти лампы заменили на компактные энергоэффективные лампы, мы бы купили неэффективную мощность у неэффективного потребителя за 20-30 долл. за киловатт мощности.
То же самое, если я в холодную погоду, когда был большой пик зимой позапрошлого года, в Москве ушло 2 гигаватта ушло на электротопление. Поэтому сформировался дефицит мощности. Если утепляются окна в старых хрущевках, например, накануне отопительного сезона по той технологии, которая дает возможность превратить ваше деревянное окно, деревянную раму по характеристикам теплосопротивления практически в пластиковое окно, стоит это примерно 30 долл. на одно окно. Если у вас окно не утеплено, вы в этой комнате используете электрообогреватель мощностью примерно 1 киловатт. То есть если вы окно утеплили, вам он больше не нужен. Если вы окно не утеплили, значит, вы этот киловатт используете. Опять же, мощность 1 киловатт стоит 30 долл. в данном случае.
 Сколько стоит строительство новой мощности? В зависимости от того, какая станция, кто строит, сегодня в России от 800 до 3 тыс. долл. за киловатт установленной мощности. 
Пожалуйста, решение одной и той же проблемы с разных сторон.
Вопросы, связанные с покупкой неэффективной мощности у потребителя называются «программами управления спросом». К сожалению, у нас в России никто такими программами не занимается. 
Что на самом деле потребителю нужно? У нас бабушки ходят платить, они не говорят: «Я плачу за электроэнергию», они говорят: «Я плачу за свет». Что нужно бабушке? В холодильнике – холод, в квартире – свет и так далее. Ей нужны энергетические услуги. Это те услуги, которые мы получаем с помощью электроэнергии. Нам не важно, чтобы мы эти услуги получали с большим количеством киловатт-часов, наоборот, мы были бы рады платить меньше за киловатт-часы и получать те же самые услуги. Вот это и есть энергоэффективность.
Можно проблему дефицита мощности пытаться решать таким путем. Сегодня в Москве принята концепция энергосбережения. Пока она не оформлена. В ней предполагается, что можно будет купить неэффективную мощность у существующего потребителя и продать ее потребителям, которые хотят присоединиться к сетям. Цены на рынке мощностей на подключение уже известны.
Когда мы говорим, что у нас огромная потребность в дополнительных мощностях, что мы сейчас будем много строить, то мы должны понять, какого масштаба эти цифры. Здесь написано: инвестиции в газовую отрасль – не менее 250 млрд. долл. Я только что приехал из «Газпрома», где прозвучала цифра, что до 2030 года нам нужно будет 500 млрд. долл. Это только на одну газовую отрасль.
В электроэнергетику нам нужно будет не менее 250-330 млрд. долл. до 2020 года. Пока я ни от кого не слышал, какую нам нужно будет потратить сумму до 2030 года. То есть это огромные капиталовложения. Причем эти вложения в очень капиталоемкие отрасли. Капиталоемкая отрасль отличается от некапиталоемкой тем, что в первом случае, вложив 10 долл., я получу только 1 долл. дохода после окончания строительства. В некапиталоемких отраслях, например, торговле, вложив 2 долл., я получу 1 долл. Поэтому, когда я отвлекаю дополнительных 8 долл. из сверхдеятельности менее капиталоемких в более капиталоемкие, я тем самым торможу экономический рост. Но поскольку я без энергии развиваться не могу, мне все-таки приходится определенную сумму туда вовлекать.
Когда мы говорим о том, что такие огромные инвестиции будут нужны и в газовой, и в электроэнергетической промышленности, мы должны понять, что мы будем все это оплачивать. Все это так или иначе войдет в тарифы на газ, на электроэнергию. Как бы они ни формировались – на свободном рынке, регулировались бы. Но рано или поздно, в зависимости от того, какие схемы финансирования используются – собственные средства, кредитные ресурсы. Но только в случае бюджетных источников, вроде бы, не мы с вами платим прямо, а платим косвенно. Но сегодня у нас бюджет формируется в основном за счет доходов от нефти и газа, поэтому платит кто-то за границей, кто покупает наши нефть и газ, а мы от этого налоги получаем. Тем не менее, мы будем вынуждены оплачивать высокие тарифы.
Если у нас возможности повышать инвестиционную составляющую тарифов ограничены платежеспособностью всех потребителей – и населения, и промышленных потребителей, и сферы услуг, то мы здесь не можем затратить столько, сколько было бы нужно. Тем самым нехватка электроэнергии и прочих энергоресурсов может возникнуть не из-за того, что, а просто может не оказаться достаточно средств для того, чтобы построить эти мощности. Плюс к тому, цены на товары растут. 
Сегодня у нас острый дефицит цемента, а чего не начни строить - всегда нужен цемент. И жилье строить – цемент нужен, и электростанцию строить – цемент нужен, аэродром строить – нужен цемент. Без цемента ничего не построишь. А возить цемент из-за границы очень дорого. Цемент надо производить у себя на месте. Сегодня у нас цены на цемент растут быстрее всех цен на инвестиционные товары, существенно быстрее инфляции. Поэтому есть риск того, что единичная стоимость мощности будет дорожать.
Про высокую плату за подключение сегодня много говорилось. В некоторых регионах это большая проблема. Средний и мелкий бизнес жалуется на то, что плата за подключение очень высокая, технически подключиться очень сложно. Но если вы хотите в Москве, например, открыть ресторан, то вам придется очень много денег заплатить для того, чтобы этот ресторан подключить к электрическим сетям. Здесь тоже очень большой перечень проблем.
Я уже говорил, что у нас дорожает строительство инфраструктуры просто из-за того, что спрос на строительно-монтажные работы, на строительные материалы такой высокий, что отрасль строительства не справляется с резким инвестиционным спросом.
У нас часто звучат голоса: давайте потратим стабилизационный фонд на эти цели, на те и на другие. Люди, которые это говорят, совершенно не понимают, что такое экономика.
Представьте, что я бы сейчас из этой бутылки начал выливать воду в стакан. Я бы его наполнил доверху. То, что в стакане – называется абсорбционная способность экономики. Наша экономика производительность могла бы абсорбировать столько денег, сколько оказалось в этом стакане. Но я бы не утихомирился и сказал бы: «У меня стабилизационный фонд еще остался в бутылке. Я еще подолью». И начал бы лить дальше. У меня бы и стол стал мокрый, и я бы стал мокрый. Но в стакане бы не прибавилось. Экономика не может переварить столько денег. Все, что мы разлили мимо стакана - это лишние потраченные деньги. То есть мы можем сегодня или завтра иметь столько-то цемента, столько-то строительно-монтажных предприятий, они способны построить столько-то объектов, но они не могут построить завтра в 2 раза больше объектов. У нас нет ни кадров, ни материалов, ни организационных ресурсов, ни инфраструктуры для этого. Банковская структура не готова к этому. Ипотечная не готова. И так далее. Очень много 
ограничений.
Если бы мы сегодня еще больше туда денежных ресурсов направили, у нас была бы инфляция  не 10, а 25%. Это единственное, что бы мы получили.
Когда мы напрягаем наш строительный комплекс, а он был не готов несколько лет назад, потому что спад 1990-х и начала 2000-х годов привел к тому, что в области строительства активность была на низком уровне. Поэтому те, кто занимается строительным бизнесом, не расширяли мощности. А эти мощности оказались не готовы к такому взрывному спросу на инвестиционные товары и строительные материалы.
Про природный газ. Я в 2004 году на одном из форумов сказал, что России скоро не будет хватать природного газа. На меня многие смотрели, особенно зарубежные коллеги, с большим удивлением: «Ну, как же? У вас природного газа-то полно. У вас запасов больше, чем во всем остальном мире». А вот его действительно не хватает. Да, у нас запасы большие, но они расположены в очень неблагоприятных природных условиях. Например. Штокманское месторождение. Оно находится в очень сложной ледовой обстановке, в суровом климате. И еще на море, а не на суше.
Не знаю, проводил ли кто-нибудь из вас долгое время за Полярным кругом. Мне приходилось бывать там много раз. Зимой там темно круглые сутки. И холодно – минус 45. И ветерок. Идешь по улице, как раньше показывали, как на войне. Бежит, бежит – залег. Бежит-бежит – залег. Вот так идешь, в подъезд зайдешь или магазин, отогреешься, потом опять идешь. Там, в основном, стараются люди не ходить по улице, а ездить на чем-нибудь, на технике. Конечно, в таких природных условиях очень сложно, особенно на море, где может быть шторм, цунами и так далее.
Поэтому запасы-то большие, но они расположены в таких местах, где их извлечение стоит очень дорого. Инфраструктуру строить с поставками газа в сжиженном виде или трубопроводный транспорт организовать тоже стоит очень дорого.
Про высокий уровень загрязнения окружающей среды мы знаем. Помимо того, что у нас растет спрос на электроэнергию, нам правительство еще говорит переходить на уголь. Но у нас есть большая проблема. У нас не подготовлены чистые угольные технологии.
Причем, когда мы говорим о росте цен на природный газ, то надо понимать, что на уголь в первую очередь могут перейти не электростанции, где контролировать выбросы гораздо легче, а промышленные котельные. Их сотни, их в стране десятки тысяч. И там контролировать выбросы будет очень-очень тяжело просто потому, что они многочисленны. Они первые перейдут на уголь, а не электростанции.
Наше природоохранное сообщество и правительство, по-моему, сегодня к этому решению не готовы. Все имитации для некоторых регионов России, которые мы делали, расчеты, чтобы понять, какие могут быть последствия динамичного роста цен на газ, как раз нам показали, что да, отопительные котельные, которые находятся в центральной части городов, как правило, там уже не наладишь поставки угля. Там газ будет сжигаться. А у промышленности всегда есть подъездные пути, всегда были угольные котельные. И даже те промышленные предприятия, у которых были котельные не на угле, а на газе, достаточно быстро – за год, за два – могут организовать все угольное хозяйство, золоотвалы и все что угодно, и перейти на уголь.
И вот здесь нас может ждать много неприятных экологических последствий. Мало того, что мы задыхаемся в некоторых городах от автомобильных выбросов, нам могут добавиться еще угольные выбросы.
Что касается парниковых газов. Мы знаем, что снижение эмиссии парниковых газов является ключевым вопросом в повестке дня всех встреч «восьмерки». В будущем году будет в Японии встреча «восьмерки». Там особое внимание будет уделяться этому вопросу. Есть правительства, например, Великобритании или Японии, которые предполагают, что им удастся к 2050 году снизить в 2 раза выбросы парниковых газов. У нас через месяц начинается 2008 год. С 2008 года теоретически мы можем торговать по механизмам киотского протокола квотами на эмиссию парниковых газов. У нас еще ничего не готово к этой торговле. То есть мы сегодня озабочены всем, чем угодно, только не этим. Поэтому здесь возникает еще куча проблем, связанных с тем, что ускоренное развитие потребностей в энергии, связанное с низкой энергоэффективностью, вызывает и дополнительное существенное загрязнение окружающей среды. Наверное, наше обязательство по первому периоду киотского протокола до 2012 года нам удастся выполнить, а вот дальш
е, когда сегодня правительства всех стран обсуждают, какие они могли бы на себя принять обязательства в посткиотский период, после 2012 года, пока что у Российской Федерации четкой политики по этому поводу не выработано. И не ясно, какие обязательства мы на себя будем принимать.
Если у нас энергоэффективность остается низкой, а тарифы растут, и потребности в дополнительных мощностях тоже растут, это приводит к тому, что в структуре тарифов появляется инвестиционная составляющая и на электроэнергию, и на тепловую энергию, и на природный газ. Мы говорили про 500 млрд. долл. Понятно, что у нас будут расти цены на энергоносители опережающим ростом по отношению к ценам на другие виды продукции.
Это, вроде бы, было бы неплохо для энергоэффективности, если бы ею кто-то занимался. Но пока что у нас мало кто этим занимается. Мы потом подробнее об этом поговорим.
Одной из компонентой энергоэффективности считается производство, совместная выработка электрической и тепловой энергии на теплоэлектроцентралях. То есть ТЭЦ, установка, которая одновременно производит электричество и тепловую энергию. Но после 1990-х годов у нас происходила интересная картина. Этот самый технически эффективный вид производства совместной выработки электрической и тепловой энергии попал в тарифные тиски и потерял часть рыночной ниши, которую до сих пор не может восстановить.
Ниша была потеряна отчасти за счет большого строительства котельных и не очень разумной политики ценообразования на тепло от ТЭЦ. То есть цена на тепло от ТЭЦ формировалась при допущении, что ТЭЦ – это котельная с достаточно приемлемым уровнем эффективности производства тепловой энергии. Порядка 90%. Но при этом, если рядом стоит котельная с таким же КПД, то поскольку там нет потерь в сетях, а предприятие на своей площадке поставило эту котельную, накладных расходов нет, может вырабатывать для себя тепло на таком же точно виде топлива гораздо дешевле. Поэтому все больше и больше строилось котельных даже в тех зонах, где деятельность ТЭЦ высокоэффективна. Часть рынка съедалась от ТЭЦ.
В это же время из-за того, что тарифы на тепло были достаточно высокими, все больше и больше потребителей оснащалось приборами учета, с одной стороны. И происходило снижение спроса на тепло. То есть ТЭЦ оказалась у нас зажата, и в итоге за последние 7 лет, если мы посмотрим на параметры эффективности выработки электрической и тепловой энергии, то мы прогресса ни в тех, ни в других показателях не увидим. Хотя сегодня на Западе эти параметры существенно улучшены. У нас существенного прогресса не было, потому что строили очень мало. Например, с 1980 года было введено в действие всего несколько электростанций. Период 25-летий научно-технического прогресса в энергетике мы пропустили и только сейчас начинаем догонять.
Когда мы говорим об экономической доступности услуг, то видим простую формулу. Доступность – это тарифы умноженные на расход ресурса, деленный на доход потребителя. Для нас тариф сам по себе мало что значит. Если электроэнергия стоит 2 руб. за 1 КВт/час, и я получаю 2 тыс. руб. за КВт/час, и потребляю 100 КВт/часов, для меня это одна вещь. Если я потребляю 100 КВт/час, но получаю 20 тыс. руб. в месяц, для меня уже совсем другая цена этой электроэнергии. А если я получаю 200 тыс. руб. в месяц, я вообще уже не обращаю на эту электроэнергию никакого внимания.
У нас под Москвой есть коттеджи, которые используют электроотопление и платят в месяц 30 тыс. руб. за электроэнергию в зимние месяцы. Видимо, у них такой доход, что для них эти 30 тыс. руб. – копейки, на которые они тоже не обращают внимания.
На самом деле, когда мы говорим об экономической доступности энергетических услуг, мы сравниваем расходы на энергоснабжение с нашими доходами. А расходы зависят от тарифа, умноженного на расход ресурса. Ясно, что если мы ресурс расходуем более эффективно. Вот мы рассматривали случай с энергоэффективными лампами. Мы получаем тот же самый светопоток, расходуя почти в 6 раз меньше электроэнергии, то есть 11 Вт вместо 60 Вт.
А если бы мы перестали пользоваться нашими любимыми пятирожковыми люстрами, сделали бы в комнате местное освещение. Вот один большой светильник на потолке, когда нужно что-то специально обозреть в комнате, а в некоторых местах – локальные источники света, а не так бы светили в комнате, что можно иголки искать на полу, как у нас многие любят это. Вот включил свет везде и ходит. Но зачем столько света, не очень понятно. Вот у нас такая культура. Тогда можно было бы еще меньше платить.
Поэтому, когда мы говорим об энергоэффективности, мы также говорим, что это средство существенного повышения экономической доступности услуги за счет повышения эффективности использования этого ресурса. Но у нас мало кто этим занимается.
Почему так важна платежеспособность? Мы знаем, что у нас электроэнергетика прошла период огромной задолженности, и где-то с 2000 года ситуацию исправили. Сегодня платежеспособная дисциплина достаточно хорошая. Вслед за ней такие же проблемы прошла теплоэнергетика. Сегодня собираемость платежей за тепло более-менее приличное, хотя некоторое время назад она была очень плохая.
Сегодня я говорил, что в некоторых районах, где газоснабжение идет на индивидуальные дома, возникает проблема с газом. Есть такая штука. Это такое крыло. Функция крыла показывает, что если население платит менее 7% на жилищно-коммунальные услуги от своего совокупного дохода в среднем по данному муниципальному образованию, то мы можем обеспечить достаточно высокую платежную дисциплину. Две красные точки на этом графике – это платежная дисциплина в целом по Российской Федерации. Если память мне не изменяет, за 2003 и 2004 годы. Она была на уровне 95%. Сейчас она стала повыше.
Если мы переходим рубеж этих 7%, то платежная дисциплина снижается. Если верхняя красная кривая показывает готовность населения платить. То есть в принципе, при таком-то уровне доходов доля расходов на жилищно-коммунальные услуги от своего дохода народ смог бы заплатить. Нижняя красная линия показывает готовность платить. То есть если мы заставляем население платить, если у нас жесткие меры по собираемости, то у нас ближе к верхней линии. Если у нас слабые меры, то у нас ближе к нижней линии.
Но мы видим, что на уровне 15-16% эти две линии сходятся. Оказывается, это не теоретические размышления. Все точки, которые здесь показаны, это наблюденные значения в конкретных российских муниципальных образованиях. Точки ближе к 14-15% - это Воркута за пару лет и еще несколько городов, которые находились в такой же ситуации. Вы можете население стрелять, вешать, что хотите с ними делать, но они уже перестают платить больше, чем 70%. Таким образом, если мы хотим обеспечить доступность энергетических услуг и развивать нашу энергетику, мы должны понимать, что если мы что-то вкладываем в энергетику, нам потом нужно это собрать. Собрать за счет тарифов. Если собираемость платежей низкая, то никакие наши затраты вложения не окупят. Нам нужно придерживаться ситуации, когда нагрузка на потребителя достаточно устойчивая, а собираемость достаточно высокая.
Поэтому когда мы говорим об энергоэффективности, мы должны понимать следующее. Если бы я существенно повысил эффективность использования коммунальных ресурсов в Воркуте, я бы мог при тех же тарифах обеспечить большую собираемость. Но там она пока что, к сожалению, достаточно низкая. Причем, ситуация такая, что чем меньше населенный пункт, тем там меньше уровень доходов, но дороже коммунальные услуги. В каком-нибудь поселке в любой области, из которой вы приехали, тариф на тепло примерно в 2-5 иногда даже в 10 раз выше, чем в столичном городе. Соответственно, доходы там в обратной пропорции, ниже, чем в столичном городе. Поэтому нагрузка на людей, которые живут в маленьких муниципальных образованиях очень высокая, и там собираемость платежей очень низкая.
Специальная проблема – это бюджетная сфера. Бюджетная сфера – это школы, больницы, спортивные сооружения и тому подобное. У нас вносят большой вклад в потребление электрической мощности. На верхнем графике вы видите, что организации бюджетной сферы в основном работают с 8 до 19-20 часов. И они в существенной мере формируют вечерние и утренние пики. А ночью они не работают. Энергоснабжающие, электроснабжающие и газоснабжающие компании вынуждены держать для этих организаций больше резерв мощности. Доля этих бюджетных организаций в балансе мощности гораздо выше, чем их доля в балансе выручки. Та организация, в которой мы сейчас находимся, она самая невыгодная для электроснабжающих предприятий, у них очень большой вклад в пик.
К сожалению, у нас на бюджетной сфере тоже нет никаких программ. В некоторых муниципальных образования есть программы повышения энергоэффективности в бюджетной сфере, но, в принципе, их достаточно мало. 
На нижнем графике показано распределение бюджетных организаций по уровню их энергоэффективности. В данном случае – отопление на квадратный метр. Зеленая часть – это то, что нужно было бы. То есть если бы все здания были сделаны хорошо, энергоэффективно, то нам нужно было бы потреблять только зеленую часть. Желтая часть – это то, что еще можно терпеть. А вот красная часть – это совершенно недопустимо. 
Мы видим, что в одном и том же городе, каким бы ни был этот город, к нашему большому удивлению мы всегда найдем две школы, в одной из которых потребляется на цели отопления в 5 раз больше тепла, чем в другой. В тех городах, где я работал, мы всегда такое соотношение находили. Это могут быть школы в Ростове-на-Дону или в Норильске, но мы всегда найдем две школы, в которых существенно различается уровень энергоэффективности. В данном случае бюджет за это платит. То есть бюджет не имеет возможности в ряде случаев повысить зарплату учителям и врачам, потому что вынужден очень большие средства платить за коммунальные услуги.
Можно изменить ситуацию здесь? Можно. Есть некоторые попытки со стороны федерального правительства на федеральных объектах и кое-где есть попытки муниципальных образований.
Когда мы говорим о повышении энергоэффективности, то понимаем, что произносим слово «энергоэффективность», но кто занимается энергоэффективностью, кому это нужно? Возьмем ту же школу. Я пришел к директору школы и говорю: «У тебя здесь перетопы. В Ростове-на-Дону в средней школе бюджет платит 36% денег за тепловую энергию, которая выпускается в форточки». В Ростове-на-Дону погода довольно теплая, очень много переходных периодов, когда система перетапливается. Даже если стоит прибор учета, все равно через него проходит лишнее тепло, и бюджет города лишних 36% денег платит за тепло, которое школе не нужно. В школе очень жарко, они открывают форточки и тепло выпускают.
Я приду к директору и скажу: «Давай я тебе все налажу, поставлю индивидуальный тепловой пункт. У тебя будут комфортные условия во всех помещениях школы, и будешь платить меньше». Он мне скажет: «А мне-то что? Бюджет города платит. Мэр мне ничего не говорит. Департамент образования ничего не говорит. Если бы сказал, что сэкономленные деньги мне в качестве премии дашь, или учителям премию дашь, или купишь новые компьютеры в школу, тогда другое дело». В принципе, это можно было бы делать, но если ты сделаешь это без специального постановления мэра города или городского совета, то это будет нецелевое использование бюджетных средств, и тебе за это дадут по башке. Поэтому, оказывается, что у нас мотивации сегодня нет. Механизмы экономические, которые стимулировали бы, например, директора школы или главного врача больницы или руководителя коммунального предприятия, не работают.
Вот у нас сейчас пришел частный бизнес в жилищно-коммунальное хозяйство во многих местах. На первых порах они все полагали, что в муниципальных предприятиях коммунальных работали сплошные идиоты, поэтому там все было так запущено, они старались завышать свои затраты и так далее. Но теперь, допустим, что я сложил средства в модернизацию коммунальных объектов, а система тарифообразования устроена таким образом, что она значительную часть экономии изымает с помощью тарифного регулирования. Я один год усек это, на следующий год я буду завышать свои затраты, потому что они мне дают норматив рентабельности на затраты. Мне главное – обосновать свои высокие затраты. И теперь я частный оператор или муниципальное предприятие, уже никакой разницы нет. При тех же самых правилах рынка, которые сформулированы, я буду работать точно так же. МУПы так плохо работали не потому, что там странные люди и ничего не понимают, а потому что они эту жизнь достаточно хорошо и давно поняли. То есть, у н
их тоже нет мотивации.
Сегодня наше правительство не создает никакой мотивации для того, чтобы мы могли экономить энергию. Не хватает информации. Сегодня в Москве только начали появляться в некоторых местах стенды: «Экономьте электроэнергию». Когда мне говорят: «Экономьте электроэнергию», я не очень понимаю для кого, зачем и почему. Мне бы сказали: «Экономь свои деньги». Или, вот у меня есть в Америке друг, он написал книжку «Деньги, заработанные дома». Вот ты сидишь дома в кресле, ввинтил энергоэффективную лампочку, она окупается в Москве за 3 месяца. Экономию в год дает 150 руб. Я ее ввинтил, сижу в кресле, читаю книжку или смотрю телевизор. И на каждой лампочке 150 руб. зарабатываю, не выходя из дома. Совсем другой мотив. Мне не кричат: «Ты записался в комосольцы? Экономьте электроэнергию!», а говорят: «Хочешь заработать 150 руб. сидя в кресле?». То есть совсем другой подход, совсем другая мотивация. Но у нас даже этой информации практически нет.
Я уже не говорю об информации, которая необходима многим крупным структурам для принятия бизнес-решений о том, какие возможности сегодня есть для того, чтобы строить энергоэффективные объекты, и какую выгоду они от этого могут получить. Например, в Нью-Йорке сегодня при возведении любого многоэтажного здания вы должны обязательно в проектной документации рассмотреть возможность строительства в этом здании мини-ТЭЦ. Если ваше здание по каким-то причинам не подходит, там мини-ТЭЦ не может быть установлена, тогда вы можете строить без нее. 
Сегодня в Москве, например, организована система, что все новые здания строятся примерно в 2 раза более энергоэффективными, чем тот жилищный фонд, который уже есть. Разработана специальная информационная система, есть Мосгорэкспертиза, которая проверяет все проекты зданий на соответствие новым строительным нормам и правилам, введенным в 1999 году. Таким образом эти проблемы решаются.
Но когда мы говорим о населении и мелких и средних предприятиях, даже если у них есть специалист по энергетике, то он, как правило, «узкий» специалист. Он что-то знает, у него может быть общетехническое образование, а не специальное энергетическое. Он, как правило, информационной подпитки нигде не получается, поэтому часто принимает не самые правильные решения.
Недостаток финансовых ресурсов, «длинных» денег. Если мы что-то стоим на объекте электроэнергетике, то можем допустить, что срок окупаемости будет 15-20 лет. Лучше, конечно, 10 лет. Но сегодня строят многие объекты реальной окупаемости, и получается 15-20 лет. Если мы деньги тратим на энергоэффективность, мы требуем окупаемости за год. Максимум, за два. В любой практически бизнес-структуре, когда с ними общаешься, совершенно такая дискриминация – непонимание, что это точно такая же маленькая электростанция, только она не вырабатывает киловатты, а экономит киловатты. Вот и все. Требования должны быть такие.
Банковское сообщество тоже очень плохо понимает, что такое проект по повышению энергоэффективности. Если я построил какую-то станцию или котельную, это понятно – я не выполнил свои долговые обязательства, у меня этот объект можно отчуждать и тем самым компенсировать финансовые затраты. Если я энергоэффективность у себя повысил с помощью тысячи компактных люминесцентных ламп, то они будут выкручивать эти лампочки? Что они будут делать? А многие из ламп свой срок жизни отработали. То есть для них восприятие риска более высокое, когда они финансируют проекты по энергоэффективности, просто понимание технической сути, как правило, для них недоступно. А сообщество пока что не предлагает им достаточно консультационных услуг, которые помогли бы им поверить, что здесь риски не выше, а, как правило, существенно ниже, чем при строительстве энергетических объектов.
Самая большая наша беда сегодня, когда у нас властная пирамида выстроена. Пока царь чего-нибудь не скажет, на местах бояре ничего не делают. Но царь нам ничего не говорит. У нас не хватает такой координации и организацию. Сегодня в правительстве Российской Федерации после того, как там была проведена административная реформа под руководством Козака, такую функцию как повышение энергоэффективности из числа государственных функций просто вычеркнули. Сегодня федеральное правительство считает, что политика в области повышения энергоэффективности – это не функция федерального правительства. В соответствии с этим сегодня в Российской Федерации ни в одном государственном агентстве, министерстве, ведомстве на федеральном уровне нет ни одного маленького сектора или департамента по повышению энергоэффективности. То есть у нас политикой повышения энергоэффективности ни один чиновник не занимается в силу своих обязанностей.
Я знаю нескольких чиновников, которые по старинке, когда у них это было в списке обязанности, они иногда на конференциях присутствуют, доклады делают. Но это не входит в круг регулярных обязанностей, поэтому эта деятельность похожа скорее на хобби, чем на серьезное занятие.
У нас нет практически нормативно-правовой базы. В 1996 году был принят закон об энергосбережении. Это рамочный закон, который, как говорили, «обрастет» подзаконными нормативными актами. Но он так и остался «голым», без «шерсти». Он ничем не «оброс». И он нанес больше вреда, чем пользы. Потому что в одной из статей этого закона было написано, что субъекты федерации не могут принимать своего регионального законодательства в области энергосбережения, не согласовав, не разделив полномочия с Российской Федерацией. Там где прокуратура не слушается органов государственной власти, там эти региональные законы завалили, сказали: «У вас нет соглашения о разделении полномочий, значит, не будет и закона». Там, где более толерантная прокуратура, в регионах такие законы были приняты. Но больше всего было сделано калек с федерального закона, поэтому пользы от них не было. То есть нормативно-правовой базы на уровне федерального правительства у нас тоже нет.
В это время в такой стране с рыночной экономикой, как Соединенные Штаты Америки, с 1974 года было принято порядка 10-15 законов. Часть из них, 3-4 закона, буквально были в основном посвящены повышению энергоэффективности, в остальных регулировались вопросы энергоэффективности. Причем, на уровне закона регулируются даже такие вопросы, как объем сливного бочка. Водопотребление тоже входит в энергопотребление. В Америке объем сливного бачка в туалете не может быть больше, чем 1 галлон. Галлон – это 3,8 л. Такие вопросы там тоже регулируются федеральным законом.
У нас федеральный закон об энергосбережении очень размазанный: ответственность того, ответственность сего, а в результате получается сплошная безответственность и никто ни за что не отвечает.
У нас была программа «энергоэффективная экономика», которая недавно «отдала концы». Ее пытались реанимировать, но пока безуспешно. Я внимательно читал эту программу, поскольку руковожу Центром по эффективному использованию энергии. Мне было интересно, что в этой программе написано. Там было написано следующее. Это была программа повышения безопасности атомных электростанций, строительства газопроводов – чего угодно, только не энергоэффективности. И в самом бюджете этой программы на цели повышения энергоэффективности было заложено 4% от всего бюджета этой программы. Но назвали «энергоэффективной экономикой». Почему ее так назвали, для меня остается загадкой. Там можно было написать «Программа энергетической безопасности» или что-то еще, но только не «энергоэффективная экономика».
Когда программа судорожно отдавала концы, из федерального бюджета на цели энергосбережения выделялось в год 25 млн. руб., то есть 1 млн. долл. Можно сказать, что это ничего. У нас сегодня есть муниципальные образования, которые в год на цели повышения энергоэффективности расходуют существенно больше, чем весь федеральный бюджет на эту целевую программу, которой теперь тоже нет.
Раньше, в 1990-х годах, у нас были проблемы с энергоэффективным оборудованием. Нам его не хватало. Приходило все больше и больше зарубежных компаний, которые здесь налаживали производство этого оборудования. Сегодня такой проблемы нет. Сегодня можно купить все что угодно, дефицита нет. Хотя, во многих программах, в той попытке реанимировать программу «энергоэффективная экономика», тоже пытались очень большие средства заложить на НИОБР. Я спросил, зачем на НИОБР закладывают средства, у нас техники полно, но мы ее не используем. Давайте организуем так, чтобы мы могли ее использовать, а не строить какие-то вещи еще.
Когда мы говорим о том, почему энергоэффективность у нас движется так медленно, то должны понять: кто в этом заинтересован? На этом графике я попробовал разные заинтересованные стороны нарисовать, в том числе средства массовой информации. Внизу. Желтым помечена сфера интересов. Красным – потенциальный интерес. Видим, что, к сожалению, почти все наши заинтересованные стороны окрашены в красный цвет. Пока что им это  совершенно безразлично. В том числе средства массовой информации. Правда, последние годы побольше появляется публикаций, но, в принципе, их достаточно мало. Мало они информируют население, мало информируют население о возможности повышения энергоэффективности. Что может само население сделать для того, чтобы меньше платить за энергоресурсы и при этом делать определенный вклад в охрану окружающей среды и так далее.
У нас есть две группы, которые больше всего закрашены желтым цветом. Во многих регионах есть центры или агентства по энергосбережению. Они вместе с поставщиками энергоэффективного оборудования являются наиболее заинтересованными сторонами. Хотя у них еще достаточная полоса красная есть. Просто они еще не везде созданы, не во всех регионах работают.
Если мы говорим о федеральном собрании, правительстве и президенте. В позапрошлом своем послании президент произнес слово «энергоэффективность», поэтому я немножко желтого ему поставил. На самом деле, практически наша верховная власть очень мало интересуется. О правительстве я уже говорил. Я им немножко желтого поставил, потому что иногда они эти слова произносят как заклинания: «энергоэффективность, энергоэффективность, улучшайся!» Она не хочет. Их пассы не действуют.
Вот такая сегодня, к сожалению, ситуация.
Все больше в энергетическом сообществе, и в РАО «ЕЭС России», и в «Газпроме», и в Минпромэнерго люди понимают, что все-таки надо начинать этим делом заниматься. Даже когда президент сказал заклинание «энергоэффективность», он имел в виду, что в правительстве после того, как он сказал, кто-то начнет этим заниматься. Но в правительстве некому этим заниматься. То есть если президент сказал, пасс туда пошел, и какой-то чиновник должен был сказать: «Есть!» и побежать по начальству докладывать: «Мне велели заниматься. Вот теперь я начал заниматься». Вот, например, сказал президент, что нужно снизить сжигание попутного газа, и сегодня Министерство природных ресурсов сказало, что штрафы за сжигание вырастут в 164 раза с будущего года. А дальше – хотите сжигайте, хотите утилизируйте. Сейчас идет борьба между нефтяниками и Ростехнадзором за то, что в 164 или в 4 раза. Не знаю, кто победит, но пока что Ростехнадзор говорит – 164. Вот президент сказал, и кто-то забегал, потому что есть м
инистерство природных ресурсов, есть МЭРТ и так далее.
А когда он сказал про энергоэффективность, никто не забегал, потому что бегать некому и не к кому. МЭРТ попросил, мы ему сделали одну аналитическую записку в прошлом году. В администрации президента послушали накануне саммита в Петербурге, а потом все это забылось, никуда не пошло дальше.
Пока что у нас проблем в энергетической области очень много, но средств решения многих проблем, которые называются повышением энергоэффективности, вне поля зрения руководителей.
Если говорить о том, что можно делать. Делать можно очень много. Я покажу вот эту картинку. Я это называю «русскими горками неэффективности». Возьмем ТЭЦ. Эта ТЭЦ распределенная по уровню удельных расходов топлива на производство киловатт/часа. Мы видим, что у нас есть неплохие ТЭЦ – зеленым цветом закрашено. Есть средние – желтый цвет. И есть ужасные – красный цвет. То есть у нас есть ТЭЦ, которые расходуют на производство одного киловатт/часа 400-500 г условного топлива и больше. Это совершенно недопустимая вещь.
Котельные. У нас есть котельные, которые прилично работают, с КПД 90% и выше. Но есть котельные, которые работают с УПД 10, 15, 20%. Очень много котельных, которые работают с КПД от 40 до 60%. Вы удивляетесь, а мне на этих котельных приходилось быть.
Тепловые сети. Если бы все тепловые сети у нас были в порядке, то была бы эта «зеленая» зона. Из-за того, что тепловые сети построены с избыточной централизацией, если бы мы новые, по СНиПам построили, все равно была «желтая» зона. Избыточная централизация означает, что есть котельная в поселке, например, и 10 км улицы. По всем этим улицам идут тепловые сети. На конце каждой присоединен домик с очень маленькой тепловой нагрузкой. Даже если вы построите лучшие тепловые сети по самым лучшим техническим условиям, в такой системе все равно будет теряться 20-30% тепла, потому что присоединенные нагрузки очень маленькие.
Самое смешное, что в этом поселке котельная работает на газе. Вместо этого газ нужно было провести на каждое подворье, котельные законсервировать, снести, а люди сами себе готовили тепло для отопления, для горячей воды на том газе, который на подворье подвели. Из-за этого у нас здесь «желтая» зона.
А «красная» зона из-за того, что наши тепловые сети находятся в очень плохом состоянии. Они много лет были недоремонтированы. В больших городах все больше и больше кладут сети в полиуретане. А мне приходилось бывать в поселках, где весной тепловые сети служат в качестве водо-водяного теплообменника. То есть тепло, которое идет из котельной, греет грунтовые воды, которые попали в бетонный канал от таяния снегов, и текут в речку. Вот в речку идет теплая вода, а в дома – холодная. Мне приходилось бывать в поселках, где тепловые сети изолированы оленьими шкурами, потому что там другую теплоизоляцию не завезли. Там вечная мерзлота, и труба не закопана, а идет поверху в деревянном коробе. Поверху идет, а там, где доски выломаны, видно, что проволокой привязаны оленьи шкуры. Вот такие экзотические вещи у нас есть. 
Если бы у нас все было бы хорошо, то потери в тепловых сетях занимали только «зеленую» зону. Вы видите, насколько у нас площадь под красной и желтой кривыми больше, чем зеленая часть.
Я говорил, что в Москве новые жилые здания, которые строятся по СНиП, принятым в 1999 году. На цели отопления они потребляют в 2 раза меньше тепла, чем среднегородской жилищный фонд.
Мы можем отремонтировать старые дома и сделать их в «желтой» зоне. «Красная» зона – это то, от чего надо избавляться. То есть все эти дома надо утеплять, окна менять, чердаки утеплять, подвалы утеплять, индивидуальные тепловые пункты ставить, и так далее. Что делать – всем понятно. Много раз в России во многих случаях это было сделано. Этот потенциал не какое-то теоретическое исследование, это доказанный потенциал, доказанный практической деятельностью. Мы можем взять человека, посадить, отвезли и показать, что здесь все было сделано конкретно и хорошо. Это не абстрактный потенциал, а высокий и реальный.
Если мы хотим нашу экономику ввести в эти горки неэнергоэффективности. Как Сизифов труд получается. В эту «красную» гору толкаем, а только отвернулся – она на тебя едет, и вместе с тобой вниз съезжает. Тебе ее надо обратно толкать. Вот эти желтую и красную зоны надо закрывать. Политика повышения энергоэффективности должна на это быть нацелена.
Что такое ресурс энергоэффективности, его масштаб и объем? В отличие от месторождений нефти и газа, например, в Ямало-Ненецком автономном округе, сосредоточен почти весь российский газ. В Ханты-Мансийском автономном округе сосредоточена фактически вся российская нефть. Отдельные куски нашей территории, где на одном почти весь газ, на другом – почти вся нефть. И еще некоторые мелкие производители, разбросанные по всей территории. Энергоэффективность – это деятельность миллионов потребителей. У нас 140 млн. населения и примерно 40 млн. домохозяйств. В каждом домохозяйстве так или иначе потребляют энергию. Вот уже 40 млн. потребителей. И еще все промышленность, сфера услуг, электротеплоэнергетический сектор и так далее. И каждый из них должен что-то сделать, чтобы мы этот ресурс могли задействовать.
Если бы мы его задействовали, то сегодня за счет ресурса повышения энергоэффективности мы могли бы. Этот ресурс в 2-4 раза больше, чем ресурс наращивания добычи нефти и газа в нашей стране. Если нам нужно решать проблему энергодефицита, мы можем больше добывать нефти, газа, тратить на это огромные деньги. На газ – 500 млрд. долл. Или мы можем потратить гораздо меньшие средства и задействовать ресурс повышения энергоэффективности.
Вот картинка. Здесь красные столбики. Верхний палец – это Россия, это уровень энергоемкости в России. А нижние пальцы – это в других странах. В среднем, в мире – четвертое сверху. У нас существенно это больше, чем во всех странах. И мир, и Российская Федерация могу свои проблемы решать. Мир, во-первых, уже доказал. Если мы посмотрим энергетику мира с 1973 года до 2005 года. 
Вот в 1973 году появился в мире огромный энергетический дефицит. Доклады Римского Клуба, назывались пределы роста, говорилось, что дальше наша цивилизация развиваться не может, потому что ресурсов будет не хватать. Тогда начали вкладывать большие средства в развитие альтернативных источников энергии, сжижение угля, производство синтетической нефти, в освоение месторождений тяжелых нефтей и так далее, атомную энергетику. Огромные деньги вложили туда. Что, на самом деле, решило проблему? Проблему решило повышение энергоэффективности.
Вот желтый столбик сверху – это повышение энергоэффективности в мировом хозяйстве, в мировой экономике. А красный столбик – это суммарное увеличение производства и добыча всех видов энергоресурсов: и нети, и газа, и угля, и атомной энергии, и гидроэнергии вместе взятых. Вот они проиграли этот «футбольный матч» энергоэффективности со счетом 2 – 1. А внизу показано то же самое в Российской Федерации.
Синими столбиками показана возможность увеличения добычи нефти, газа и так далее. Желтыми столбиками показана возможность повышения энергоэффективности в различных секторах нашей экономики. Мы видим, что суммарный коричневый столбик существенно длиннее, почти в 2 раза, чем суммарный синий столбик.
По нашим оценкам для мобилизации этого ресурса энергоэффективности нам нужно, максимум, 200 млрд. долл. На весь этот ресурс нужно меньше, чем в одну газовую промышленность, в 2 раза.
Еще одна иллюстрация. Здесь две картинки. У нас опыт повышения энергоэффективности. Это золотой песок на одном ручье на Колыме. Я по нему ходил. Садишься, песок из руки в руку пересыпаешь, а потом пальцы блестят золотом. Это намытое золото. Если бы мы собирали и обобщали наш опыт повышения энергоэффективности, то всем, в том числе руководящим органам, было бы лучше понятно, что такое ресурс энергоэффективности. Главная наша проблема в том, что он распылен в этом песке и плохо эти блестки видно. В песке есть золото, но его можно увидеть только сев на колени, взяв песок в руки. А когда обогатили золотой песок, уже видна ценность этого ресурса. К сожалению, мы этим обогащением занимаемся очень мало.
Здесь некоторые данные о том, что ресурс энергоэффективности работает. Опыта в России накоплено достаточно много, но никто не занимается его обобщением, к сожалению.
На этом я закончу. Вы можете задать вопросы.

Вопрос: Махачкала.
По этой проблеме наша Республика впереди планеты всей. Мы решили эту проблему экстравагантным способом. У нас в городе идут веерные отключения. Большой дефицит электроэнергии. Мы от двух часов до нескольких дней сидим без электричества. Таким образом у нас экономят.
Ответ: Я хочу специально подчеркнуть разницу между экономией энергии. Мы в свое время спорили по этому поводу с Минпромэнерго. Закон, который был принят, назывался «Закон об энергосбережении». Самое хорошее энергосбережение – это когда вырубят все рубильники и закрутят все краны. Тогда будем в темноте мерзнуть, но энергосбережение будет стопроцентным. 
Но мы говорим о повышении энергоэффективности. Это совсем другое. Это получение необходимых вам энергетических услуг с минимальными расходами энергоресурсов. То есть вы должны иметь услуги комфорта гарантировано. Но и на эти услуги я могу потратить 100 единиц энергии или 500 единиц энергии. Я говорю о том, что мы должны потратить не 500, а 100. Но гарантировать, чтобы вам было приятно находиться дома, чтобы у вас все работало на работе, чтобы все работало на предприятии, чтобы вы могли производить продукцию, а расходовали на это гораздо меньше энергоносителей.
Очень большая разница между экономией и эффективностью. Я могу недоедать, потому что экономлю или потому, что сел на диету. Большая разница. В первом случае я недоедаю, потому что у меня просто нет денег. Во втором случае, потому что я хочу хорошо выглядеть.

Вопрос: Брянск.
Вы упомянули европейский опыт. Там повышение цен на газ не привело к снижению потребления. С другой стороны, 1973 год – это рубеж, когда был резкий скачок цен на энергоносители вызвал необходимость энергосбережения. Может быть, в Европе ценовой рост не привел к большей энергоэффективности потому, что там все резервы уже исчерпаны, в отличие от нас?
Ответ: Повышение энергоэффективности – это возобновляемый энергоресурс. Почему? Потому что у нас есть научно-технический прогресс. Наши лучшие умы все время коптят над тем, что бы еще такое энергоэффективное придумать. Когда я сказал, что не привело к снижению потребления газа, это означает, что повышение энергоэффективности в Европе происходило. Правда, в 1990-е годы цены на энергоносители были достаточно низкие, оно там происходило гораздо медленнее, чем в 1980-е годы после кризиса 1973 года. Но оно там происходило.
Поскольку газ является наиболее качественным видом топлива и у них сегодня очень жесткие экологические ограничения, первое, что они используют, это газ, когда у них дополнительная потребность возникает. И только в случае крайней необходимости – уголь, мазут и более грязные виды топлива. Сегодня они стараются как можно больше использовать возобновляемых источников энергии. Например, в структуре топливного баланса теплоэнергетики Швеции еще в начале 1980-х годов доминировали мазут и топливная нефть. Сегодня там примерно 45% - биомасса. Еще 5% - тепловые насосы. 11% - это утилизация мусора, сжигание мусора. И так далее. Газа осталось 5% всего лишь.

Вопрос: Волгоград.
Почему так не популярны альтернативные источники энергии, те же ветряки у нас? Я знаю, что очень многие архитекторы предлагают строить жилые комплексы, чтобы свет получать с помощью ветряков. Категорически против местные власти и энергетики.
Ответ: Мне трудно сказать за местные власти. Ветроэнергетика, конечно, требует не того, чтобы ее на домах устанавливали, а на специальных ветрофермах. Если кто ездит по Европе, тот увидит, как много ветряков там стоит уже во всех странах.
Почему у нас она не прививается? Потому что нет специальной государственной программы. У нас все полагают, что у нас много ресурсов нефти, газа и так далее, что нам не надо на это тратить деньги.
На самом деле, сегодня альтернативные источники энергии дорогие. Но это не значит, что нам не нужно начинать ими заниматься, накапливать опыт. Потом есть много зон применения, где они недорогие. Если мне нужно завезти мазут или уголь в удаленный поселок, а там есть солнечная и ветровая энергия, там ветры дуют с бешеной скоростью. Вот идешь обедать, ложишься на ветер и так идешь. А когда возвращаешься обратно, главное, вовремя сделать правый поворот, а то мимо Дома оленеводов пронесет, и потом против ветра очень долго будешь возвращаться. Там этого ветра как грязи. Но никто там его не использует. Потому что у местной власти нет денег, областная власть денег не дает. И вообще, это выпадает из сферы.
Иногда наши Кулибины начинают эти установки ставить не по делу. Например, на Колыме была программа установки тепловых насосов. Вроде бы, хорошая идея. Но рассчитали этот тепловой насос совершенно неправильно. Его поставили, а он не работает. Потому что поставили на поселке, который почти полностью обезлюдел, там очистные сооружения практически не дают тепла, которое можно было бы отбирать с помощью насоса. Иногда дискредитируют просто идею.
То есть здесь нужна программа более-менее четкая. Хотя в Калининградской области есть ветряки, в других областях. Есть регионы, где они работают, но это мало пропагандируют, изучают этот опыт.
Вот если бы я нарисовал картину заинтересованности в альтернативных источниках энергии, она бы, наверное, выглядела так же, как моя картинка по поводу энергоэффективности. Нет лидера в этой отрасли. А те, кто занимается, они как растопыренные пальцы. Нет такого кулака, который выражал бы их интересы. Если я пойду в правительство и буду говорить: «Давайте займемся альтернативными источниками энергии», а против меня придет Миллер и скажет: «Идите со своими альтернативными. Мне нужно газовые проблемы решить». Понятно, что я никогда не дойду до двери, до которой хотел дойти.